Далее, от Московской Руси к Российской Империи Романовых, когда область русского влияния расширилась на всю северо-восточную Евразию, на Среднюю Азию и значительную часть Восточной Европы.

И наконец, при советском строе в зону русского влияния (в особой специфической форме) была вовлечена треть мирового пространства.

На разных этапах истории Национальная Идея русского народа становится все более и более универсальной, всеобъемлющей, масштабной, восходя от племенного уровня к осознанию себя мировой державой с особой планетарной миссией.

Геополитическая наука противопоставляет цивилизации Суши иную, оппозиционную цивилизацию — цивилизацию Морю, ведущую свою морскую историю от Карфагена, Венеции, Голландии, Великобритании к США и современному Северо-Атлантическому Альянсу. Географическая предопределенность привела к тому, что оплотом цивилизации Моря стал Мировой Остров, США, увенчавший своим “морским могуществом” англосаксонскую миссию Великобритании, чью эстафету США постепенно перехватили.

Тождественность России и континентальной цивилизации Суши в геополитической модели мира делает ее заведомо обреченной на цивилизационное противостояние с геополитическим лагерем морского могущества. Это геополитическое противостояние фрагментарно прослеживается с самых ранних периодов русской истории и достигает своего апогея в романовской России, жесткой соперницы Англии в позиционной борьбе за проливы и особенно в “холодной войне” между СССР и США.

География, геополитика предопределяют русскую историю. География — судьба России.

Свой континентальный масштаб Россия реализовывала постепенно, расширяя на разных этапах своей истории масштабность подконтрольных центру евразийских территорий. И имперский, и советский периоды характеризовались неуклонным ростом пространственного объема русских земель, тяготея к достижению границ самого евразийского континента. За каждым отступлением от этого правила следовал новый пространственный рывок, сопровождавшийся новым, более универсальным осознанием народом своей миссии. Континентальное объединение, складывание вокруг России континентального блока проходило в разные времена под разными знаменами: как присоединение земель к Российскому Государству, как завоевания смежных территорий, как колонизация неосвоенных пространств, как добровольное объединение с дружественными державами, как стратегический союз соседних государств, как общность режимов со сходными идеологическими ориентациями. Но геополитическое содержание оставалось одним и тем же — Россия неуклонно шла к организации континентального блока.
 

Православная Вера глубоко проникла в национальную психологию русских, сформировала особый культурный тип, который пережил и периоды охлаждения и формализации Церкви в века романовского правления и даже атеистические гонения. Устойчивость и постоянство “православной психологии”, не исчезнувшей за период скрытой или явной секуляризации, облегчили возврат в лоно Церкви на современном этапе. В этом состоит залог общероссийского возрождения в лоне Православия и в грядущие периоды.

Православная идентичность русских затрагивает не только конфессиональную область, но и более широкий культурный тип византизма, который привился на Руси параллельно ее воцерковлению. Сам стиль русского религиозного сознания до сих пор сохраняет в себе черты “византизма”, во многом утраченные и греками, и православными балканскими народами, много веков, пребывавшими под турецким, мусульманским владычеством.

Общинность (в разных формах) была характерна и для Киевского периода, и для Московской Руси и для советского строя. То, что при социализме воспринималось как чисто экономическая модель коллективистского устройства общества и организации труда и распределения, на иных этапах связывалось либо с рудиментами племенного хозяйствования (Киевская Русь) , либо с концепцией “тяглового государства” (Московская Русь). Даже в периоды отклонения от общинной этики (период феодальной раздробленности, татарского ига, романовский период) народные массы тяготели (часто в форме параллельной идеологии) к общине и коллективному ведению хозяйства.

Общинность следует признать отличительной чертой русского народа в его экономическом аспекте.

Ориентация Советского Государства на приоритетное развитие именно промышленного производства и рабочего класса в ущерб крестьянству шла жестко против основной исторической тенденции русского хозяйственного уклада, и хотя это было отчасти обусловлено сложной геополитической ситуацией СССР, в целом оказалось губительным для общества и хозяйства. Деградация деревни, люмпенизация сельских жителей и отрыв от традиционной культурной среды масс, задействованных в промышленном производстве и сосредоточенных в промзонах и мегаполисах, породили отрицательные социальные мутации, нарушили органичные вековые модели трудовых циклов, естественной смены поколений и эволюционного развития хозяйственной системы России.

Наиболее продуктивной в этой ситуации была бы планомерная аграрная политика, восстанавливающая в исторических правах сельскохозяйственный сектор, отдающая дань парадигматической для русской экономической истории фигуре Крестьянина, Труженика, Кормильца. При этом стирание различий между городом и деревней должно проходить в смысле психологического возврата российского пролетариата к его крестьянским корням, а не наоборот — не в смысле окончательной пролетаризации последних остатков крестьянского населения.

Постепенно киевский централизм расшатывается княжескими усобицами, феодальным распадом государственности. Налицо кризис государственной идентичности.

Но такой исход не гарантирован. Не смотря на то, что он предполагается узором исторических циклов, его реализация зависит от воли, мужества и ума тех, кому вверена судьба России в столь сложный для нее, переломный момент.
 

В Киевский период речь шла об общности государственного толка. В Московский период к ней добавилась мессианская идея мирового спасения (Москва-Третий Рим). После Петра лояльность обеспечивалась обращением к “светской империи”. В советский период сверхидея формулировалась как отождествление Москвы с колыбелью мировой революции, а социалистического общества с самой справедливой политической и экономической системой.

Именно этот идеал служил общим знаменателем в деле социальной стабильности, выступал в критические моменты как последний аргумент, мобилизующий все социальные слои населения на солидарные действия по сопротивлению внешней опасности и государственному созиданию.

Эти социальные типы или их более современные аналоги — крестьяне, рабочие, управленцы и клир (в советский период на его месте находились партийные теоретики и политкомиссары) — сохранились и сегодня. Их гармонизация, непротиворечивое солидарное сотрудничество как и на предыдущих этапах национальной истории может быть достигнуто лишь путем к сформулированной заново исторической сверхзадачи.

Интеллигенция, молодежь и некоторые этно-социальные ансамбли представляют собой крайне подвижные и нефиксированные социальные пласты, способный к своей автономной социальной стратегии, к навязыванию другим более традиционным общественным пластам новаторских доктрин. Эта среда является питательной для различных революционных проектов, экстравагантных или экстремистских замыслов и стратегий. Здесь сосредоточен наибольший процент пассионарных активных личностей, свободных от строгих социальных рамок традиционного образца.

Основные общественные потрясения созревают, вынашиваются в этой среде. Это не значит, что интеллигенция, молодежь и некоторые этнические образования представляют собой “революционный класс”. Это значит лишь, что здесь мы имеем дело с наименее устойчивой и предсказуемой, но при этом наиболее деятельной и влиятельной частью российского общества. Это питательная среда для контр-элиты и социальная матрица, в которой зреют наиболее смелые (созидательные или разрушительные) социальные проекты. Во всех революционных событиях в России эта подвижная социальная прослойка играла едва ли не решающую роль.

В русской истории это происходило как через систему дворцовых переворотов, религиозных потрясений, народных бунтов, наконец, политических революций. Консервативная и в целом крайне стабильная, традиционалистская психология русского народа препятствовала тому, чтобы ротация элит проходила часто и агрессивно, и массовой поддержки контр-элиты как правило не получали. Но на уровне верхушечных переворотов, цареубийств и тираноцида тем не менее ротация элит осуществлялась регулярно.

В октябрьскую революцию ротация элит произошла самым жестким и тотальным образом, и замена правящего слоя осуществилась в беспрецедентном масштабе.

Ротацией элит объясняются и многие события социальной истории советского государства, т.н. “сталинские чистки”, а также новейшие реформы пост-советского периода. Сам процесс ротации элит, их динамического циркулирования не несет в себе идеологического, мировоззренческого компонента. Идеология контр-элиты как правило формируется на основании идейных колмплексов альтернативных по отношению к доминирующей системе ценностей.

Социальный состав контр-элиты (пассионериев, отлученных в силу различных причин от власти) бывает различным и неоднородным, но мировоззренческие системы, под знаком которых они выступают против старых элит, в последние века неизменно вырабатываются в социальной прослойке интеллигенции.

Процесс ротации элит не может быть декретным образом отменен, и следует признать его исторической константой социального устройства. В России эта общая социальная тенденция проявлялась очень наглядно и драматически.
 

В России и белые (правые), и красные (левые) исторически действовали в одном и том же геополитическом ключе, по-разному реализуя основные постулаты евразийства — универсализм, расширение континентального влияния, создание стратегически единой и культурно дифференцированной имперской модели.

На примере эволюции левой, прогрессисткой, антигосударственной идеологии марксизма на русской почве наглядно заметно действие этого политологического закона. Формально западная, антинациональная, атеистическая идеология большевиков на практике усиливает русскую государственность, пусть временно, но добивается беспрецедентной территориальной экспансии и огромного планетарного влияния.

Евразийская природа русской политики предполагает ограничение регистра возможных политических позиций. Этот регистр меняется от патриотического либерализма (правые) до патриотического социализма (левые). При этом те фланги, где идеологическая инерция уводит за грани евразийского контекста в сторону атлантистских формул, крайне не устойчивы и исторически лишь провоцируют катастрофические явления революционного порядка, которые как правило заканчиваются установлением более последовательной мировоззренческой евразийской модели.

В самом общем смысле политической идентификацией русских является евразийство, понятое не как политическая или идеологическая платформа, но как общий исторический знаменатель, свойственный всем устойчивым политическим конструкциям.

Такая поправка на евразийство при характеристике политического спектра России легко объясняет те парадоксы, которые в противном случае остаются неразрешимыми загадками.

Евразийская специфика осевой линии русской политики была на протяжении долгих веков скрыта под оппозицией противоположных, но одинаково некорректных политических заимствованных формулировок, с помощью которых пытались утвердить свои позиции различные силы российского общества. Реальная политологическая рефлексия, отдающая себе отчет в неадекватности манипулирования с европейским политологическим аппаратом, либо запаздывала, либо оставалась на периферии политического внимания. По этой причине царские реформы, направленные в народном национальном ключе, никогда не доводились до конца, а в советский период проницательная и адекватная историческая политология евразийцев и национал-большевиков не смогла привить советскому руководству понятийный аппарат, который избавил бы их от концептуальных противоречий между государственной, патриотической, евразийской геополитической ориентацией и отвлеченной догматикой марксизма, предполагающей отмирание государств, и чисто количественный интернационализм.

Этот момент запаздывания политологической рефлексии относительно того, что является осевой, базовой, векторной составляющей специфической политической истории России — т.е. сочетание левой экономики с правой политикой — должен быть преодолен, так как невнимание к этому вопросу чревато новыми социальными и политическими катастрофами.

Такое “принудительное” отношение к техническому прогрессу не распространяется на стихию труда, которая напротив является национальной этической ценностью. Представление о труде как самостоятельном и духовном процессе, превосходящем соображения материального вознаграждения или иного результата характеризирует трудовую психологию русских. И наоборот, рыночные, торговые сектора носят традиционно скорее отрицательный оттенок.

Эти национальные особенности необходимо учитывать самым серьезным образом, и в проекты промышленного развития необходимо заведомо закладывать механизмы, компенсирующие вытекающие из этого противоречия, трения и психологическое сопротивление.

Поэтому кризис развития российской (советской) промышленности совпал с угасанием импульса сталинской индустриализации и ослаблением конфронтационного сознания на рубеже 70-80-х годов.

В настоящий момент состояние российской промышленности катастрофично. Но такое положение является не причиной ослабления геополитической мощи Государства, но следствием утраты цивилизационного, геополитического осознания собственного пути. Динамика развития национальной промышленности есть производная от ясно сформулированного геополитического и цивилизационного курса (а не наоборот).

Сокращение реального сектора производства в общенациональном масштабе не обязательно является сугубо отрицательным явлением и показателем промышленной деградации. Точно также не является последним критерием и падение ВВП. Эти оценки соответствуют индустриальной стадии, которая стремительно отходит в прошлое. Развитие высоких технологий и адекватная финансово-кредитная политика могут в значительной мере компенсировать деградацию реального сектора экономики, особенно если учесть, что целый ряд производств представляет собой явно анахроничное явление и не имеет места в новых технологических циклах.

Евразийское общество плюрально во всех смыслах, и на уровне промышленного развития целесообразно отказаться от унификации и запоздалой индустриализации, а также от поддержания малоэффективных промышленных предприятий в целях решения социальной ситуации. Это контр-продуктивный подход. Имеет смысл, напротив, приоритетно поощрять традиционные виды хозяйственной деятельности — аграрный сектор, ремесла и т.д. с одной стороны, а с другой, сделать акцент на информатизации и развитии стратегических областей производства и внедрении там высоких технологий при целевой поддержке Государства.

Вопрос о приоритетах и специализированной поддержке промышленного сектора должен решаться не на основании производственной эффективности или коммерческой прибыльности данного предприятия (так как этот метод крайне не надежен и относителен), и не исходя из намерения любой ценой сохранить существующие промышленные единицы (этот приведет к перерасходам бюджетных средств), но на объективно взвешенной оценке стратегической роли данного производства в системе евразийской промышленности. Такой подход заведомо ориентирован на приоритетную поддержку со стороны Государства предприятиям ВПК и другим отраслям, от которых напрямую зависит геополитический суверенитет России. В остальных же сферах должны применяться более гибкие критерии.

В любом случае технологические методики и системы патентов в постиндустриальном обществе играют настолько важную роль, что от адекватного развития высоких технологий уровень промышленного производства зависит намного больше, нежели от сохранения и поддержки индустриальных циклов предыдущего поколения.
 

Россия есть воплощенный поиск исторической альтернативы атлантизму. В этом ее мировая миссия.

По этой причине на всем протяжении своей истории Россия особое внимание уделяла развития военного, стратегического потенциала, опора на который и давала возможность русским триумфально шествовать по истории к высокой цивилизационной цели создания гигантского континентального Государства.

Советская Государственность также знала культ Вооруженных Сил, и победа в Великой отечественной войне, и позднейшая разработка ядерного оружия были событиями силового триумфа русского оружия, обеспечившего на определенных этапах новейшей истории само существование русского народа, его свободу в выборе мировоззренческих и политических ориентиров.

Русские как историческая и политическая общность сформировались вокруг силового военного фактора и на протяжении всей истории напрямую зависели от него.

Такая особенность дает основание для продолжения этой тенденции и в дальнейшем, так как кризис кратополитического сознания, децентрализация военных в сфере политических и мировоззренческих решений настолько противоречит основной логике развития России, что не может быть долговременный, устойчивым явлением.

По мере осознания свое стратегической планетарной миссии русские все больше вниманию уделяли вопросам планетарной стратегии.

Стратегическое развитие системы вооружений Российского Государства показывает неуклонное тяготение к развитию тех секторов вооружений, которые призваны решать все более глобальные цели по мере того, как пропорционально возрастал сам геополитический статус России, а ее евразийское качество приобретало законченную и явную форму в рельефе границ.

Ракетные войска, стратегическая авиация, ядерные подводные лодки и авианосцы в последние десятилетия в некоторой степени компенсировали стратегический изъян России, заключающийся в отсутствии свободного выхода к “теплым морям” и, соответственно, не позволявший ранее проводить полноценную планетарную политику. Важным сдерживающим фактором, замедляющим активное стратегическое развитие вооружений была большая протяженность сухопутных границ и их континентальный рельеф. Строительство Военно-морского флота являлось в истории стратегического развития России важнейшим этапом, отмечающим переход к активной планетарной политике.

Идентичность России на военном уровне проявляется в приоритетном развитии стратегических (наступательных и оборонительных) видов вооружений, наращивании военно-морского потенциала, стратегичекой авиации, ядерного оружия, ПРО, оружия нового поколения..

Даже в тех случаях, когда русские осуществляли технологические прорывы, они адаптировали новые методики к национальному контексту, используя заимствованные модели для усиления своей собственной национальной идентичности. Периодически черпая в Европе техническое вдохновение, Россия использовала технологии инструментально, отрывая (по мере возможности) их от культурного контекста. Этот принцип принято называть “модернизацией без вестернизации”. Это устойчивая черта национального отношения к технологиям.

На разных уровнях эта русская Истина формулируется по-разному, но в каких бы терминах она ни определялась, ее наличие не подлежит сомнению.

Миссия России не сводится к уже осуществленным историческим деяниям и не может быть отождествлена с какой-то имеющейся зафиксированной идеологической формой. Она шире и объемнее того, что уже совершилось и того, что нашло свое окончательное концептуальное выражение. Проявляясь и Киевской Руси, и в Руси Московской, и в романовской России и в народных бунтах, и в белой идее монархии и в красной идеи большевизма, и в авторитаризме (и тоталитаризме), и в демократии, миссия Россия внешне противоречивая и парадоксальная, превосходила и превосходит все ограниченные модели и формулировки. Коренясь в великом прошлом, она обращена к еще более великому будущему, где в апогее национального Возрождения и Преображения в определенный момент откроется истинное содержание нашего трагического, скорбного и прекрасного пути.

Сегодня Россия как никогда растеряна и смущена, дезориентирована и потрясена серией катастрофических, неожиданных событий, с ней случившихся. Но беспристрастно и объективно обратясь к своим глубинам, к своему историческому “я”, к своей явной, проступающей сквозь все этапы истории идентичности , она без сомнения сможет преодолеть все трудности, утвердить свои ценности, исполнить до конца ту миссию, к которой она призвана великой силой Провидения.

Заново утверждать свое “я” России приходится в совершенно новом мире, который постоянно меняется и бросает ей сложные, беспрецедентные вызовы. Понять этот “новый мир”, “новый мировой порядок”, выделить его основные тенденции, спрогнозировать его фундаментальные тренды и риски Россия обязана. Только после этого она сможет выработать последовательную и продуманную стратегию своего Русского Ответа на вызов “нового мирового порядка”.